М. Пришвин ПУТЕШЕСТВИЕ I. На своих на двоих. Есть ложное представление, что будто бы город убивает чувство приро- ды. Я думаю, напротив: город воспитывает естественное чувство, и если мы называем землю матерью, то город - учитель и воспитатель этого чувства к матери земле. Я бы мог доказать это исторически, проследив, например, в живописи, как возникал интерес к интимному пейзажу с развитием жизни больших городов, но как-то проще выходит, если говорить о своем собственном опыте. Ранней весной я испытывал такое сильное желание странствовать, что становился больным и неспособным к работе. Будь у меня крылья, я улетел бы с птицами, будь средства, поехал бы открывать тогда еще неоткрытые полюсы, будь специальные знания, примкнул бы к научной экспедиции. Но не говорю уже о крыльях, не было у меня ни денег, ни полезной специальнос- ти. Много мне пришлось побороться с жизнью, пока, наконец, я овладел со- бой и сначала научился путешествовать без денег, а потом и летать без крыльев - писать о своих путешествиях. И трудно же было усидеть в Петербурге весной. Бывало, ночью откроешь форточку и слушаешь, как свистят пролетающие над городом кулики, как ут- ки кричат, журавли, гуси, лебеди - такой уж этот город, окруженный ог- ромными, неосушенными болотами, что, кажется, вся перелетная птица валит по этому рыжему от электричества небу. Бывало, расскажешь про такое что-нибудь в обществе и так этому удивляются. А случилось как-то сказать в бане на Охте: - Нынче ночью гусь пошел. Голый человек на это сейчас же ответил: - То же и хорек в поле подается. - Как хорек? - Очень просто, хорек зимует в Петербурге, а весной выбирается в поле берегом Черной речки; вечером, если тихо сидеть, можно заметить: весь петербургский хорек валит валом по Черной речке. - И, должно быть, тихо ходит? - спросил другой голый человек. - Не очень; хорек, знаете, такое вещество чрезвычайно даже вонюч... И пошел, и пошел разговор о хорьках с величайшей, нигде не писанной подробностью. Раз я слушал, слушал такие интересные мне разговоры, купил себе за двенадцать рублей дробовую берданку, синий эмалированный котелок с крыш- кой, удочки, разные мелочи и начал путешествовать. С тех пор ни одной весны я не пропустил, и все весны были такие же разные, как посещенные мною края, каждая имела свое лицо. Все обычные путешествия имеют к моему путешествию такое же отношение, как дачная жизнь к обыкновенной трудовой жизни, потому что добывание по пути средств существования ставило меня в такие же условия, как перелет- ных птиц, тысячи верст до мозолей махающих крыльями. Конечно, без риска ничего не выходит, и мое путешествие без денег тоже рискованное предпри- ятие, но зато когда одолеешь, то непременно сверх лишений остается, как у матери ребенок, - большая, прочная радость. Помню, я оплавал почти все Белое море и по Северному океану довольно много в России и в Норвегии, пользуясь местными оказиями рыбаков, добывая себе пищу почти исключи- тельно охотой и милостью людей за случайные подмоги. Приходилось ноче- вать и на лодке, и под лодкой, и на песке под парусом, и раз даже схва- тить за ногу через дырочку в парусе токующего на мне самом тетерева. И чего, чего только ни бывало во время этого звериного сна, когда спишь и в то же время все знаешь, что вокруг тебя делается. Но никогда я не за- ботился, чтобы собирать материалы для повести, никогда бы у меня из та- кого путешествия не вышло ничего хорошего, потому что оно бы не было тогда свободным, и большое великое должно бы подчиниться малому личному. Я заботился только о добросовестном изучении местной жизни, слушал все со вниманием и заносил иногда на лоскутке бумаги (часто на папиросной) интересные мне слова. Трудно так путешествовать, но что же делать, попробуйте соединиться с ихтиологической экспедицией на Мурман, и вы узнаете жизнь трески, но по- работайте с поморами на их первобытной шняке в океане по улову этой са- мой трески, и вы узнаете жизнь всего края через жизнь трудового челове- ка. Лицо края. Если бы жизнь пришлось повторять, я непременно бы сделался краеведом, но не таким, какие они есть - ученые специалисты, или энциклопедисты, а таким, чтобы видел лицо края. Многие думают, и этот предрассудок широко распространен, что если изучить край во всех отношениях, и эти знания сложить, то и получится полное представление о том или другом уголке земного шара. Но я думаю, что сложить эти разные знания и получить из них лицо края так же невозможно, как сварить в колбе из составных эле- ментов живого человека. Сколько вы ни изучайте край и сколько вы ни складывайте полученные знания, и все-таки непременно останутся места, наполнить жизнью которые может только простак, сам обитатель этого края. Вот мне и кажется, что настоящий краевед должен исходить не от своего знания, например, какой-нибудь ихтиологии, а от жизни самого простака (я не люблю слово обыватель). Для этого, скажут мне, существует наука эт- нография, но и про этнографию я скажу то же самое; живую жизнь она про- пускает, для того, чтобы схватить живую жизнь, нужно найти секрет вре- менного слияния с жизнью самого простака; самое трудное в этом слиянии, что его нельзя задумать и осуществлять по программе, а как-то - чтобы оно выходило из всей натуры себя самого. В путешествиях, которые, оче- видно, и есть мое призвание, я этого иногда достигал, и думаю, что если нарочно не засмысливаться, то множество людей могут черпать в трудовом опыте ценнейшие материалы. На это мне делали возражение, что для ис- пользования трудового опыта должна быть наличность художественного даро- вания, удел очень немногих. Я согласен, что в известном кругу общества, правда, художественный синтетический дар имеют очень немногие, но в простом трудовом народе, прикосновенном к стихии, он есть общее достоя- ние, как воздух и вода. Есть такая прирожденная у человека способность соединять в своей душе разнородные явления и тем одушевлять и доводить до себя даже мертвые вещи. Если бы у меня сейчас была под рукой книга Федорченко "Народ на войне", сколько бы я мог привести ярких примеров о наличии в простом трудовом народе художественной стихии. Мне приходится дать пример из своих книг по северу, далеко не такие яркие как у Федор- ченко. Раскрываю книгу наугад и на каждой странице нахожу что-нибудь ха- рактерное. Море богаче земли. Помор сказал: - Море богаче земли. Звери там всякие, рыбы. А мелочи этой и не сос- читать. Солдатики-красноголовики, в шапочках, перед семгой или перед по- годой показываются. Да вот еще воронки, вроде как птиченьки, идут, пома- хивают крылышками. Рак есть там большой, часто лапчатый, хвост короткий, звезды. Идут все по дну моря, перебиваются. Море богаче земли! Медуза. Изумленные странники замечают подводный кораблик. Я хочу сказать им, что это медуза - животное, но кормщик перебивает меня: - Это морское, тоже буде живое, идет, да помахивает парусом, расши- рится, да сузится, да вперед и вперед, веслом толкнешь вроде как убьешь. Морской заяц. Из моря показывается голова. Вода стекает с синеватого лба. Золотые капли блестят на усах. - Зверь, а что человек, - говорит пахрь. - На человека он очень похож, - отвечает моряк, - катары, как ру- ченьки, головка кругленькая. Морской заяц долго плывет за нами, вдумывается кроткими умными глаза- ми, так ли рассказывает моряк пахрю о морской глубине. Детки звериные. - К Трем Святителям бельки родятся, детки звериные. - И деточки есть у них? - спросила старушка. - У каждого зверя есть дети, - отозвался черный странник. - От детей-то нам и главная польза, - продолжал моряк; - на них не нужно и зарядов тратить, а матерый зверь от детей не уходит, хоть руками бери. - Куда же от деточек уйти, - пожалела старушка. - Детей он, бабушка, любит. - Детей каждый зверь любит, - отозвался опять черный странник. - Так-то оно так, - ответил помор, - а только мы замечаем, нет жа- лостливей тюленя. Человек и человек: и устройство свое, вроде как бы на- чальника себе выбирают. Из пятнадцати штук один... Головой помахивает, слушает, а те лежат, тем что! Промахнешься в начальника, сейчас зашеве- лятся, сейчас в воду со льдины, а те за ним, только бульканья считай. Начальника убьешь пулей, чтобы не капнулся, а тех хоть руками бери. Это от века так, не нами начато, так век идет. Главное начальника убить, он стережет, его забота, а тем что! Лежат на солнышке ликуются*1 парами, что человек. А как родит, так в воду, обмоется, выстанет и лежит возле своего рабенка, и уж никуда от него не уйдет. - Куда же от деточек уйти, - сказала старушка. - Да, отползет немного, смотрит на тебя, матка, да батька, все тут лежат, так много, что грязь. Верст на сто ложится, - где погуще, где по- реже, и все зверь, все зверь. Тут и реву у них не мало, потому матка в воду уйдет, а он ревит. Рабенок, рабенок и есть, матка на бок поверну- лась, а он сосет. Жена ветра. К вечеру море легло. Помор сказал: - Так уже не прямая ли гладинка - море. Краса! Вот и поди ты: днем ветер, а ночью тишь. У этого ветра жена красивая, - как вечер, так спать ложатся. Из моря долетает неровный плеск. - Вода стегает о камень или зверь выстает? - Вода у камня полощется. - Краса какая, - жена, жена и есть. _______________ *1 Целуются. Я очень дорожу этими примерами, потому что в них одушевляется самое отдаленное от нас буде живое, а если бы из человеческой взять жизни, то я бы нашел примеры в тысячу раз более яркие. Вот хоть бы следующее, за- писанное мною у одного искателя правды. Жатва. - Это бог? - спросил я. - Нет, это человек, - ответил он, - смотри, нивы побелели, наступает время жатвы, пора человеку пуповину от бога отрезать. Не я автор замечательного рассказа о тюленях, не сумел бы я сказать так сильно о жатве человеков, я только выбирал отвечающее моей душе из массы ненужного. Значит, из элементов художественной деятельности у меня только вкус, остальное все не мое, и я только присоединился душой к об- щему творчеству, вник и записал. Но если таким простым способом можно добывать великие ценности, то почему же так мало этим занимаются? Почему к жизни подходят со своей малюсенькой, какой-то приват-доцентской темой, а не признают самоценность всякой человеческой жизни и не выслушивают ее признания почтительно, как нечто несоизмеримо большее, чем своя тема? Я думаю, что это происходит от распыления старого мира, в котором мы вос- питались. --------------- Разделение прошло так глубоко, что и сам простак говорит на двух язы- ках. Однажды прихожу я в деревню просить общество уступить для школы участок земли. Один мужичок и говорит: - Ребятушки, этот человек пришел поговорить о наших головах. - Го-ло-вах! - удивился другой. - Что о наших головах говорить, голо- ва и у быка есть. - Не о брюхе же говорить с вами ученому человеку? - Я и не хочу о брюхе, а только голова и у быка есть, да что в том, он ею только землю роет. - Чего же тебе надо? - А чтобы не о головах, а что в головах. Тогда я стал говорить о школе, и тот, кто так прекрасно своим языком подготовил успех моей речи, совершенно другим, парадным языком, обращен- ным не к своим товарищам, а ко мне, образованному, сказал: - Категорически вам сочувствую, потому как в настоящее время демокра- тизация прогрессивная и все прочее, то я присоединяюсь к вашему заявле- нию. Очевидно, человек этот умел говорить на двух языках, на своем природ- ном, и на плохо усвоенном газетном, очень дурном. Наш неестественно отс- тавший народ сохранил природную красоту речи, а образованный класс ее еще очень мало усвоил, и потому в переходных типах бывает такая исковер- канная речь, похожая на гной, вытекающий из раненого организма. Это, ко- нечно, пройдет, народ познакомится с литературой по прекрасным образцам, но и литература не может так бросить богатства народной речи, далеко еще не использованные. Что я говорю о словесности, то надо сказать и вообще о краеведении. Это не художники и ученые творят черты лица своего края, а больше прос- таки. Этим простакам надо начать сознавать себя в общем творчестве, по- нимать, что вода моховых ручьев бежит в океан, омывающий берега всего мира. Я говорю об инстинкте, очевидно мне хочется дать какой-нибудь простор при новом строительстве природному инстинкту, в котором находятся мате- риалы сознания. Мне кажется, что путешествие, передвижение своего тела в новую среду пробуждает первое сознание излюбленного мной простака, и, вернувшись к себе домой, он и тут продолжает путешествовать и открывать новые страны возле себя. Так делают все наши простаки, вернувшиеся из плена, но какою ценой дается им это сознание? С ужасом я вспоминаю те избитые фразы истории, которыми говорятся приятные вещи о том, что чело- вечество приобрело после крестовых походов: побывав в других странах, люди начали видеть вокруг себя, и "дело культуры пошло быстрыми шагами". 2. Пережимка. Закрываю свою пишущую машинку колпаком и по морозцу отправляюсь путе- шествовать из деревни в город, иду на родительское совещание в школу второй ступени и готовлюсь там выступить с отчаянной критикой и предло- жить свою краеведческую программу. Славно утопают валенки в молодом сне- гу, деревенские дети поздравляют меня "с обновкой" и прекрасно называют первый душистый и пушистый снег "дядя Михей". Всего одна верста, и я - на огромном кустарно-промышленном базаре. Присматриваю женские ботики и слышу тихий знакомый голос: - Это не для вас. Понимаю, это значит не обувь, а "художество", и сделано так, что но- ситься будет только три дня, знаю, что мастер эти ботики гонит, работая часов по шестнадцати в сутки - прелесть кустарного труда! Базар окружен большими зданиями, в которых размещены всевозможные кустарные союзы, я много о них расспрашивал, но все путаю и осталось только в памяти, что есть союз желтый, есть розовый и красный. В один из этих союзов я захожу спросить ботики, но мне говорят, что есть только несколько пар и то не отделаны, нечего и доставать. Спрашиваю себе подметки. - Сколько пар? - Одну. - Для одной не будем канителиться: приходите в будни. А в лавке полтора покупателя и человек пять служащих. Нечего делать, иду на базар, смотрю... - Чего угодно? - У вас этого нет: подметки? - Есть, есть! Шепчет мальчику, тот бежит. - Не беспокойтесь, я после, я найду... - Пожалуйте, вот они. Конечно, покупаю: мальчика гонял из-за меня. Так-то дела делаются! Скверно, - чем старше становлюсь, тем больше и больше сочувствую коопе- ративам; и все больше и больше через эту серую лавочку мне сквозит чело- веческая мирная, хорошая жизнь. В раздумьи о большом вопросе, почему все это не ладится, - хочу за- жечь папиросу и вынимаю спички. - Стой, стой, - закричал кто-то возле меня и дернул меня за рукав. - Что такое? - удивился я. - Акциз, - ответил он. И, вынув свою зажигалку, поднес к моей папиросе. - Этот огонь, - пояснил он, - без акциза, зачем платить, когда можно и так обойтись? И сам закурил от того же самого огонька, противного государству. Разговорились, зашли в трактир чаю попить. Он, оказалось, занимается скупкой ботиков у ремесленников по деревням и уж он-то выберет мне нас- тоящие, только просит, чтобы потихоньку. - Зачем же потихоньку? - А вот чтобы не платить этого... - Акциз? - догадался я. - Ну, да: поймают, я разорился. Так встретил я человека, совершенно враждебного государству, но он оказался враждебным и кооперации: он ненавидит кооперацию и уверяет ме- ня, что она никогда не может быть торговой силой и раздувается насильно. - Потому что, первое, свой карман всегда ближе, я работаю только для своего кармана, а кооператор - для чужого: мое дело успешнее; второе, я служу одному господину, своему карману, а кооператор двум - и коопера- ции, и своему карману, значит, опять мне способнее; третье, я никому не обязан отчетом, мой карман - мой банк, а кооператор ведет книги; четвер- тое, если я свой карман сознаю, то я и чужой сознаю, потому я всегда с покупателем любезен и ласков, а кооператору наплевать на вас... Не могу припомнить дальнейшие доводы кулака против кооперации, их бы- ло, кажется, около десяти. Мне было не по себе, не мог я этому человеку из другого мира сказать свои доводы за кооперацию, что сила ее в соеди- нении, что это момент, когда сила вещей преобразуется в моральную силу, ту силу, которой человек покорил всякую тварь и уложил ее у своих ног, силу, которой и я вижу насквозь этого карманника, а ему меня никогда не узнать... Ничего этого я не мог сказать и только сослался на госу- дарственную власть, направленную теперь против "своего кармана". - Ну, да, - быстро и боязливо согласился он, - против этого я ничего не могу сказать и мало понимаю в этом, вот в Германии, слышал, ну, нам-то что в этом? - Мы должны помогать. - Почему же другие-то не хотят помогать ей? - Потому-что просто: у других правительства буржуазные. - Все буржуазные? - Все. - Стало быть... Он оглянулся, не слушает ли нас кто-нибудь, наклонился ко мне и про- шептал: - Стало быть, эта вещица только у нас, у одних только у нас? Я ничего не сказал, и мое молчание было принято, как согласие, он моргнул мне и принялся за чай. - Настоящий чай изволите кушать у себя дома? - Китайский. - А мы начинаем опять о морковке задумываться. - Что так? - Сами видите, какие дела, и притом, ежели, как вы говорите, эта ве- щица только у нас, то в недалеком будущем... - Переворот? - хотел я сказать. Но вдруг сосед мой сделал страшное лицо, схватил за рукав, я успел только сказать "пере..." и оглянулся: к нашему столику подходил какой-то военный. Мне было унизительно прятаться, я нарочно погромче опять ска- зал: - Пере... - ...жимка! - быстро окончил мое слово мой собеседник. И так вышел не переворот, а пережимка. Обрадованный новому, наверно и самому Далю неизвестному слову, я рас- хохотался на весь трактир и сказал: - Значит, вас, купцов, опять пережимают теперь посредством коопера- ции? - Ну, да, - ответил он, - опять пережимка. И сам тоже, открыто глядя на военного человека, чему-то расхохотался. 3. Янус. Базарные наблюдения и сопутствующие им мысли еще более расширили и углубили то, что я решил высказать в школе на родительском совещании. Главное, мне удалось себе, наконец, выяснить и решить самое смутное в моей программе место, там, где я говорю о том, чтобы ученый присоединил- ся к творчеству простаков, а простак стал бы сам сознавать себя. Коопе- рация, казалось мне, должна развязать этот Гордиев узел, потому что она есть момент рождения моральной силы и общего дела. Кооперация добывает материальные средства и перерабатывает их в культурные ценности - вот цель этой серой лавочки. И если это верно, то краеведение, как общее де- ло, возможно только через кооперацию. И так просто в этом свете кажется и решение смутного до сих пор вопроса о трудовой школе. Мы согласуем преподавание всех предметов согласно идее кооперативного изучения мест- ного края. И гораздо будет точнее, если мы назовем такую школу не просто трудовой, а школой общего дела... Бесчисленными примерами из своего лич- ного опыта я украшаю свою будущую речь на родительском совещании и мыс- ленно заканчиваю: "Мы не будем фанатиками и оставим слово "мое" для ба- зарного употребления. Пусть те наивные люди делают наше же общее дело, относя его к своему я, мы будем смотреть на это с такой же улыбкой, как смотрим на детей...". С таким проясненным сознанием вхожу на родительское совещание. Я был тут прошлый год, и трудно рассказать, что в один только год могли сде- лать два энергичных учителя, Янус первый и Янус второй, так я их назы- ваю, потому что оба они произошли от одного существа - двуликого Януса. Янус первый, заведующий школой, взял на себя всю хозяйственную часть, ту часть дисциплины в школе, которая связана с необходимостью принуждения; он наказывает учеников, оставляя переплетать после уроков школьные учеб- ные пособия, выколачивает "добровольные" взносы родителей на экстренные расходы по школе, запирает двери перед носом ученика, если он входит в грязных сапогах; как мрачный дух принуждения, он и живет даже в самом школьном здании, и никто никогда не видел, чтобы он хотя бы на минуту присел - его не любят все ученики и ругают через учеников и родители. Напротив, друг его, Янус второй, заведующий учебной частью, действует только лаской, советом, убеждением, он - открытый враг всякого принужде- ния и всегда подчеркивает, что взносы родителей на школьные нужды добро- вольные. Он всегда окружен учениками, дома, в школе, в учительской, и побеседовать с ним без этих свидетелей невозможно - его все любят, все хвалят: и родители, и ученики. В памяти учеников есть одно только темное пятно на светлом лике своего ласкового учителя: была одна неделя, когда этот Янус второй остался без первого Януса и взял на себя хозяйство и дисциплину; говорят, он всю эту неделю кричал и даже будто бы раз жалоб- но завыл у окна... Оба друга, действуя согласно каждый в своем, сделали в один год школу неузнаваемой. Прошлый год я видел, как ученики вкатывали в печь трехар- шинное полено и, по мере того, как один конец в печи подгорал, проталки- вали его дальше; было холодно, дымно, грязно даже в полумраке керосино- вого освещения. Теперь при входе дежурный мальчик взял мое пальто, подал щетку отереть ноги, от центрального отопления было даже слишком тепло, электричество не оказывало даже соринки. В зале, увешанном диаграммами, работами учеников, за столиком плотно друг к другу сидели Янусы, как два лица одного существа: Янус первый, гладко остриженный, короткоголовый, с крепкой челюстью, и Янус второй, длинноголовый, длинноволосый, углублен- ный. Из родителей двухсот сорока учеников был только ветеринарный фельдшер, бухгалтер кооперативной лавки, бараночница и десять жен баш- машников-кустарей. Остальные места были заполнены учениками, присутству- ющими на всех собраниях. - Родители не желают являться, - сказал Янус первый, - но мы, подож- дите, сумеем их принудить, если они не желают добровольно, тем хуже для них... - Я против принуждения, - сказал Янус второй, - постепенно расширяя сознание родителей, мы заинтересуем их, многие из вас были здесь прошлый год, что вы видели тогда и что теперь... - Спасибо, - раздались голоса, - осветили и отеплили! В эту минуту моргает электричество, раз, два... Первый Янус бросается к телефону, слышно, как он говорит в трубку: - Не прерывайте тока на сегодня, прошу вас, сейчас у нас родительское совещание, я вы-ко-ло-чу деньги, ручаюсь вам, на-днях все получите, вы-ко-ло-чу... Собрание открывается вопросом о немедленной добровольной раскладке на родителей платежа за электричество. - А если не будет сделано добровольно, - говорит Янус первый, - то... - Добровольно, только добровольно, - вмешивается Янус второй, - мы не можем это сделать иначе, как только добровольно... Янус второй рассказывает подробно, как они, учителя, чтобы только су- ществовать, берут по десяти, двенадцати уроков в день, как они, кроме того, должны заниматься хозяйством, порядком, почти не видят своего до- ма, почти не бывают на воздухе, не знают жизни, ничего не читают... Все растроганы, возмущены, ветеринарный фельдшер вскакивает, кричит: - Принудительно, принудительно, раз мы так не можем, то как Петр Ве- ликий, чтобы дубинкой, дубинкой... Бараночница заявляет: - Я против ничего не имею, только я желаю, чтобы всем ровно и без ка- тегорий, все торговцы и ремесленники поровну. Башмашница возражает: - Как же так поровну: мой муж шестнадцать часов в день башмаки дела- ет, он труженик, а вы баранками торгуете. - Мои баранки всем известны, какие мои баранки, а ваши башмаки с фальшивыми задниками. Янус первый звонит. Янус второй предлагает формулу добровольной раск- ладки. Все понимают, конечно, что слово "добровольный" чисто офици- альное, иначе нельзя занести в протокол, но бухгалтер кооперации имеет счеты с ветеринарным фельдшером и возражает: - Здесь заявили о Петровской дубинке, нехватает только милиции, а вы говорите добровольное. Глубоко оскорблен ветеринарный фельдшер, ведь он именно хотел ска- зать, что Петровскую дубинку должно взять на себя само общество. - Я сам буду милиционером, - заявляет он, - поручите мне, и я выколо- чу. - Не беспокойтесь, - с улыбкой отвечает ему Янус первый, - нам не нужно ни Петровской дубинки, ни милиции, - я вам обещаю, что деньги я получу. - Принудительно, или добровольно? - Не все ли вам равно, запишем, что добровольно. - Конечно, добровольно, - подтвердил Янус второй. И записали: добровольно.